Эссе Богдана Петькова

Жизнь евреев в Российской империи

Жизнь евреев в Российской империи. Купцы, мещане, ремесленники. Шинкари, портные, цирюльники,  часовщики… Черта оседлости, Вильно, Житомир, Меджибож, Одесса…

     - Поберегись!!! Мимо промчалась с грохотом  полугруженая телега.

     - Ты  живой? – Из-под темных курчавых волос на меня уставились   большие как сливы черные глаза.  Передо мной стоял мальчик лет 10, в коротких темных штанах, полотняной рубахе,  потертой черной жилетке. В руках он держал плетеную корзинку, сорванная зеленая трава что-то в ней накрывала.

     -Ты кто? – не скрывая, своего удивления и интереса спросил я.

     - Яшка!- также с нескрываемым любопытством и гордостью ответил он и добавил, – пекаря Фимы сын. Тебя не сильно зашибли? – спросил он, увидав большой синяк на моей руке.

     -Да нет.

     Я встал с земли. Почесав шишку на голове и отряхнувшись от пыли, стал удивленно оглядываться по сторонам. Внизу простиралось до самого горизонта сияющее море. В порту стояло несколько старинных кораблей, такие я видел в интернете или в какой-то старой книжке. Впереди были видны одноэтажные и несколько двухэтажных строений.  Мы пошли по грунтовой дороге. Своими босыми ногами Яшка шел быстро и уверенно.

     - Ты что замечтался? Откуда идешь? – спросил он,  рассматривая с интересом меня.

Я повернулся к морю, посмотрев вдаль, махнул рукой и сказал:

     - Оттуда!- И добавил,-  я иду в центр.

Яшка окинул меня пристальным взглядом,  пожал плечами, но ничего не сказал.

     - А что ты здесь сам делаешь и куда идешь? – с не меньшим интересом спросил я.

     - К рыбакам ходил, вот свеженькой рыбки к шабату домой несу, - и он, приоткрыв траву, показал мне, еще мокрую, сияющую на солнце серебряной чешуей рыбу.

     - А далеко ты живешь, может, проведешь меня? - спросил я.

     - Ладно, только рыбку отнесу домой, здесь недалеко, вон дом, - он показал куда-то вперед. -  Хлебная лавка еще у отца и дымок вон струится из трубы.

     - Он у тебя, что хлеб продает?

     - Да пекарь же отец! Он печет хлеб, булочки разные, халы. Лавка здесь же в доме, только вход с улицы, а в дом со двора.

     - И все это он сам делает? – с удивлением спрашиваю.

     - Ты что! Нет, конечно, мы все ему помогаем! Старший брат, после гимназии, дрова рубит, печь топит, сестра, и мать с тестом помогают и в лавке продавать. Я утром господам к кофею булочки разношу. – По-деловому, с расстановкой рассказывает мне, поправляя при этом свой картуз на голове, который был великоват, не слушался и сползал на глаза хозяину, наверно к нему перешел от старшего брата.

     - А брат после окончания гимназии, чем заниматься будет? – расспрашиваю.

     - Сема у нас умный, языки учит и науки, это я в хедер и то хожу с неохотой, а мама говорит, что он будет большим человеком. Он после гимназии поедет за границу, ученым  хочет быть. Отец только вздыхает, когда ему деньги выдает, но молчит. Его чуть не убили,  когда здесь погромы были, он его жалеет.

     Мы шли по улице, по обе стороны которой были большие и не очень одноэтажные дома. На некоторых из них виднелись вывески, которые гласили, что здесь лавка или мастерская. Я у него расспрашивал про жизнь его семьи, он был разговорчивым и мне охотно отвечал. Его меньший брат только пошел учиться, а еще у него есть меньшая сестра Софочка. Ей четыре года и она все время бегает за бабкой Софой, хочет ей помочь, но только мешает, но та не сердится, а говорит, что нужно всех любить как наши праматери

     - Сестра Циля скоро пойдет под хупу с Левкой, он живет недалеко от нас на соседней  улице, он сын мясника. Так что у нас скоро праздник будет. Хлопот сейчас!!! Соседи бегают, помогают, родственники ходят целым кагалом. То к раввину, то к портному, то к ювелиру, то еще куда-то им нужно. А сейчас к свадьбе готовимся,  целыми днями мама с сестрой шьют что-то, и мне обновка будет! К раввину за советом, то с бумагами,  то сидят  да плачут – словом переполох. А мне из-за этой суеты забот прибавилось: Яшка сходи туда, Яшка сходи сюда. Цельную неделю как белка в колесе. Хорошо, что есть шабат. Вечером, когда отец с братом придут с синагоги, трапезничать будем. Ой, и вкусно у меня  бабка Софа готовит: лапшу с курицей, форшмак, а цимес, пальчики оближешь… Жалко, что он один раз в неделю, - с досадой проговорил Яшка.

     Незаметно мы подошли к небольшому одноэтажному дому. Над покрашенной зеленой краской дверью, блестела табличка с надписью на идише: хлебная лавка Ефима Рубинштейна. За невысоким забором мужчина складывал под навес у дома нарубленные дрова. Это был отец семейства - крепкий с большой черной бородой, кипой на голове, из-под рубашки выглядывали кисти цицит, поверх одежды был надет темный фартук Ефим Рубинштейн.  Рядом на бревне в ярком платьице сидела маленькая девочка, в одной руке она держала картуз, а другой играла с кошкой. Здесь же во дворе греблись куры. В глубине двора что-то делала высокая худощавая женщина в длинной черной юбке, светлой кофте с длинными рукавами и с повязанным платком на голове. Там за домом были видны какие-то строения, сараи, сарайчики. Оттуда доносилось меканье козы и лай собаки. Из дома слышны были чьи-то голоса, стук, цоканье посуды. Шла уборка, все готовились к шабату. Мимо нас чинно прошли два старика во всем черном, в черных шляпах, лапсердаках с палочками и небольшими свертками под мышкой. Они были похожи на тени, если бы не белые пятна – длинные белые бороды и выглядывающие манжеты белых рубашек. Они шли в синагогу, возможно по пути зайдут еще к какому-то  старику,  чтобы пойти вместе.

     - Вот мой дом, здесь я живу. – Он провел взглядом за удаляющимися черными фигурами, посмотрел на небо, вздохнул и спросил, не ожидая ответа, - интересно, а будут ли евреи когда-нибудь  жить свободно, как птицы ничего и некого не бояться, ну хотя бы лет через 200, а?..

     Этот вопрос я произношу и сегодня,- а будут ли евреи когда-нибудь жить свободно? А!